Размахивая сковородником — погнутым, на дубовом засаленном, обугленном черенке, похабно ругаясь, она кричала, показывая черенком вперед на амбар, как предводитель шашкой.
— Пирога не будет... куска пирога не оставят... с голоду, бабоньки, подохнем, в однова лопнуть...
Бабы неслись за ней, поднимая подолами пыль, неистово визжа. Казалось, они все были слепые и бежали за Дуней, точно за своим поводырем, ничего не видя, не слыша, боясь только одного, как бы поводырь не скрылся от них, не покинул бы их,— тогда они одни, щупая окружающий мир своими перстами, разбредутся — обессиленные, обреченные на неминуемую гибель.
Так по крайней мере показалось Шлёнке, когда он повернул голову на бабий визг.
Убьют,— мелькнуло у него, и он онемел, прицепясь к двери амбара, не в силах вскочить внутрь.
— Мошну ему, мошну выдрать! — орала Дуня Пчелкина, метясь сковородником в лицо Шлёнки.
— Дунька-а-а! — закричал он, весь сотрясаясь, видя перед глазами железный, с обтертым углом наконечник сковородника и вспоминая, что вот как-то так же — случайно, неожиданно — был убит Николай Пырякин.— Дунька-а-а! — раздирающе прокричал он еще раз и перекинул ногу через порог амбара.
Они подходили к Широкому Буераку, но с них были сорваны красные, как маки, флажки, а на переднем развевалось черное полотнище, кричащее угрозой, предупреждением, местью,— так тракторы, разминая, коверкая колеистые дороги, вошли в село, сопровождая телегу, запряженную парой лошадей.
В телеге лежал, вытянувшись и став еще более лядащим, Николай Пырякин, а в ногах у него, свеся большую лохматую голову, сидел Захар Катаев.
— Прикончили. Ах, псы, стервецы! — шептал он.— Радость у тебя омерзение к людишкам отбила: со всеми на радостях целоваться лез.— И Захар который уже раз, приподнимая грязное полотенце, всматривался в синее вздутое лицо Николая Пырякина...
Было совсем раннее утро. Захар всю ночь ехал впереди, осматривая дорогу, боясь поломанного моста, топи, а Николай — позади, замыкая колонну тракторов. И утром Захар, как всегда, пропустив мимо себя колонну, поравнявшись с телегой, прокричал:
— С добрым утречком, Коля... сокол, мастер ты наш — золотая ручка!
