Лес, лесная сторожка, долина Паника — все покачнулось, стало дыбом, а вдали поднялись постройки тракторной станции, трубы цементного завода. Но Кирилл уже интересуется совсем другим: под ним по извилистой дороге ползет телега, в телеге лежит человек, задрав кверху голову. Кирилл берет в руки бинокль, всматривается и ахает: по дороге едет все тот же Никита Гурьянов, едет на сером, в яблоках, рысаке.
Никита Гурьянов на всю жизнь запомнил ту ночь, когда он сколупнулся, как подбитый куренок. Он в ту ночь, распростившись с собакой Цапаем, выпустил ее на волю, а сам на рысаке укатил в сторону долины Паника, куда, слыхал он, перед этим укатил и Маркел Быков. Тут, в долине, он затосковал по дому, а узнав о том, что Маркел Быков приказал его укокошить,— сорвался. Но домой не поехал. Вспомнив, что в низовье Волги живет его закадычный друг, с которым они вместе служили на Дальнем Востоке, Никита решил побывать у него, посмотреть и, если там, где живет его друг, нет этой канителизации, остаться у него, потом смотаться в Широкий Буерак, перевезти оттуда свое добро и зажить по-своему.
— Чего прискакал?— пугливо оглядываясь по сторонам, спросил его старый приятель.— Землю, видать, ищешь, чтобы покой был?
— Да. Муравию,— ответил Никита.
— Вона! Хватился. Муравию? Муравия... мура... Мура есть. Да у нас тут давно все вверх ногами. Нонче в поле ходил. Тоска заела. Дай, думаю, загоны посмотрю, поговорю с ними. И что ж ты думаешь? Ничего не нашел: все поле под одну гребенку.
Подкормив рысака, Никита, садясь в телегу, укоризненно проворчал:
— Мелкота погана. Чай, вы бы это... голос бы подали: не желаем, мол, и все.
— Ты вон подал. Хвальбишка!
Через несколько дней Никита уже работал под Сталинградом на заводе.
Узнав о том, что большевики хотят тут состряпать такую машину, которая будет жать и молотить одновременно, он сказал:
— Они и состряпают. Ну и пес с ними, а я пошел на Хопер. Но и весь могучий Хопер сотрясался: одни бежали, другие
собирались убегать, третьи стонали по ночам, метались, не находя пристанища, четвертые решительно двинулись в колхоз, нападая на тех, кто колебался, иные — обозленные, скакали на конях из станицы в станицу, скакали по ночам, украдкой, созывая обиженных в глухие места, но, бессильные что-либо сделать, рассыпались, как тараканы от кипятка.
— В еду что-то большевики подсыпали народу,— решил Никита и, нарвавшись на вербовщика, укатил на Днепрострой.
На Днепрострой он ехал в теплушке вместе с рысаком. Рысак грыз металлическую цепь, вздрагивая всем телом, когда в щелку вагона видел лошадей.
— Экая в тебе кровь неуемная! — журил его Никита.— Тебе, видно, везде свой край. Большевик ты, а!
