Может быть, старость сказывается? Ведь уже шестьдесят грохнуло. Эх, ежели бы лет двадцать с плеч сбросить — погулял бы Илья Максимович в лесах, в болотах, с дробовиком.
О чем думает? — глядя на него, хочет догадаться Никита и тараторит:
— Илья Максимович, видал, хахали проскакали?
— Кто это? — нехотя спросил Плакущев.
— Кто? Эти! Кирька Ждаркин и цыган ихний... агроном,— намеренно исковеркал последнее слово Никита.— Проскакали на тарантасе и сворачивать никому не хотят. Псы!
— Угу! Значит, отпустили? — У Плакущева наморщился скат лба над переносицей, щетинистые брови дрогнули.— Вот и хорошо. А то ведь зря людей замазали. А кто это тебе кричал дорогой? — спросил он, чтобы отвести разговор.
— Да кто!.. Митька Спирин, шут его дери-то. Хлебом печеным торгует. Баба всю неделю пекет, а он хлеб — на базар, купец красный. Намеднись говорю ему...
— Чего кричал?
— Подсобить просил. Намеднись говорю ему: Митька, брось этим делом займаться: с пустым мешком с базару вернешься. Нет, слышь, на прошлой неделе без малого червонец зашиб. Вот ты и гляди. Надрывается, тащит, а...
— Пускай надрывается: он кровей плохих.
— Известно, какая кровь у Спириных: сроду побираются. А этот все норовит выкарабкаться: лошаденку приобрел... у меня, положим, на землю выменял.
— Знаю.
— Да ведь она его съест с потрохами,— не унимался Никита.— Шел бы в услужение. А тут я вот вас, Илья Максимович, никак и не разберу. Зачем это вы голос за колхоз подаете?
— А что?
— Леригию они нарушают... коммунисты,— увильнул Никита.
— Колхоз — великое дело. И религию они не нарушают, коммунисты очищают ее,— в свою очередь вильнул Плакущев.
Ряхнулся,— заключил Никита.— Значит, надо скорехонько дела-то обделывать,— и свернул с мостовой в сторону базара, обгоняя мужиков.
— Мужик — он такой: как вар. Вещество есть такое на земле,— продолжал Плакущев, говоря не Никите, а словно кому-то другому.— В руках его мнешь, вар,— он мягкий, бросил обо что — расколется. Мни и бросай.
