Никита два дня ходил за ним, сманивал его к себе, упрашивал: Барана зарезал... для тебя зарезал, Кирилл Сенафонтыч... Племяш, не нанеси смертельную обиду,— и теперь Кирилл у него первый гость, а изба набита зваными и незваными. Осоловелые люди сидят за столом, на кровати, иные вскочили на скамейки, и все вместе, тесно сбившись, пьют, горланят песни, стараясь перекричать друг друга, плачут, ругаются, пляшут, часто выволакивают Кирилла из-за стола, замыкают в тесный круг, и он, обняв нескольких баб, топает ногами, сотрясая стол с чашками, стаканами, блюдами, затем снова садится на табуретку и пьет — много, как лошадь.
На гулянке не было Ильи Гурьянова и Зинки. Они, говорят, уехали по каким-то делам в Илим-город. Плакущев гуляет в соседних селах, гуляет не один, а с юродивым монахом, обещает сегодня к вечеру непременно прибыть в Широкий Буерак.
Пускай. Жена же Ильи, Елька, стоит вместе с другими на лавке, поет, топчется, машет полинялым, грязным, но еще никогда не стиранным, сохраненным от свадьбы платком и, не отрываясь, смотрит на Кирилла.
Вот заноза! — Кирилл, не стесняясь, поманил ее.
Елька быстро спрыгнула, присела рядом с ним на табуретку. Кирилл в упор смотрит на нее. Она бледнеет, трепетно дрожат у нее густые ресницы, на щеках появляются красные крапинки, точно от укола иголкой. Крапинки ширятся, ползут... и щеки Ельки запылали тревожным румянцем, а глаза будто еще больше ввалились, обтянулись синими ободками, глаза — серые и чистые. Да, да, это та самая Елька — разбитная, шустрая деваха. Сколько лет? Восемь. Восемь лет тому назад, приехав на побывку из Красной Армии, он встретил ее в Крапивном долу. Она не шла, она как-то игриво прыгала, спускаясь в низину, и так хорошо улыбнулась ему, что он, не отдавая себе отчета, быстро сгреб ее в охапку и отнес в кусты дикого малинника.
Она тогда была первый год за Ильей...
— Еленька, какая ты хорошая! Соскучился я по тебе,— шепнул он и, доставая из блюда помидор, нагнулся, ожидая — она промолчит, отвернется или, приличия ради, отвесит какую-нибудь грубую бабью шутку.
— И я,— глубоко вздохнув, прошептала Елька.— Я, Кирилл Сенафонтыч, чуть было не ушла от Ильи: бьет он меня... За Зинкой утямился: у Зинки сундуки...
— Ну-у? А ты иди со мной. Я вас всех люблю: вы ведь цветочки наши.
— Я бы пошла... Тятя, тятенька.— Она резко повернулась к Никите, заметив, что на них обратили внимание: — Тятенька, выпей с Кириллом Сенафонтычем.
Никита, распоясанный, от жары пунцовый, то засучивая, то опуская рукав на правой руке, показывая вздутые жилы, точно собираясь на кого-то в кулачки, грохотал:
— Сто целковых налогу на меня накатили. Сто!
