Мне печку надо у него переложить.— Захар подмигнул, и вышло это у него так здорово, что Якунин рассмеялся.
— А ты человек, видно, не лыком шит,— проговорил он и направился к ригам.
Каменный двухэтажный дом был весь оббит и сразу постарел. Окна с выломанными рамами походили на черные разинутые беззубые рты, парадное крыльцо изрублено, свалено, а поодаль лежали три трупа, затоптанные в грязь. Захар узнал только Алешина по затасканной солдатской куртке.
— Эх! Не удержался! А любил жить! — Захар обнажил голову и некоторое время стоял над трупом, затем, глянув на крыльцо, спросил: — А это что за кочка?
— Мать Григория Звенкина, комсомольца,— проговорил Борисов, шепелявя.
— Мать? Матерям да женам тяжело будет. Жива еще — вишь, дрожит.
Захар поднялся наверх.
Поломанные, опрокинутые, с вывернутыми ножками столы, брызги крови на стенах, оббитая штукатурка и трупы, стянутые в один угол, исковерканные, испоротые вилами, изрубленные топорами, кинули Захара в озноб, а когда он в другом углу увидел маленькую фигурку, повернутую лицом к стене, сидящую на корточках, как иногда сидит куренок, укрываясь от дождя,— весь позеленел.
— Ножками от столов били,— произнес он.— А этот — младенец, видно, совсем. Видишь, короче всех. Его ножкой по затылку стукнули.
— Гришка Эвенкин... комсомолец,— еще больше шепелявя, пояснил Борисов, укрывая сынишку, стараясь не показывать ему всего.
— Ну, вот! — чуть спустя заговорил Захар.— А ты, поди, думаешь, убивать человека нельзя. Конечно, нельзя... Разве на человека рука поднимется. Да ведь вот поднялась... укокошили. И бить их надо теперь, как вошь: гляди, чего с мальчонкой сделали! — Захар потревожил Гришку и отпрыгнул.
Гришка завозился, вытянул руки и, приподнимаясь, закричал:
— Ма-аманя-я!.. Мама-анюшка! Захар метнулся к нему:
— Что ты, что ты?.. Не бить тебя... не бить!
Гришка стремглав кинулся мимо, скатился вниз по лестнице и, прижимая ладони к затылку, крича пронзительно: Ма-ма-ня-я! — помчался улицей. Мать от крика дрогнула и кинулась за ним. На повороте в переулок Гришка со всего разбегу упал. Мать догнала его, падая рядом, обнимая, заголосила, спугивая тишину улицы.
— Этот не жилец. Напрасная радость матери. Пойдем. Ребенка отнеси и приходи. А то народ сейчас сбежится,— проговорил Захар и быстрым шагом сошел вниз.
У березовой опушки на бугре толпились трактористы, посторонние люди.
— В чем дело? — спросил Захар.— Зачем позицию покинули? Ему объяснили: там, внизу, на берегу реки под каменной глыбой скрылся человек. Вышел он из березовой рощи, на руке у него навешены, как крендели, наганы. На зов он ничего не ответил, а когда хотели его задержать, он спрятался под глыбу, пригрозил:
